Людвиг ван Верховен (kolodin) wrote,
Людвиг ван Верховен
kolodin

Mother to son.


Татьяна Толстая



Татьяныч берёт интервью у своей мамы.

<td>Артемий Лебедев: Не очень-то вас просто застать в России... Вы из Америки надолго сюда?

Татьяна Толстая: А я не из Америки.

АЛ: А откуда?

ТТ: С Гебридских островов.

АЛ: А где это?

ТТ: На западе от Шотландии.

АЛ: Первый раз слышу. Вы там долго жили, или на какую-нибудь конференцию заехали?

ТТ: Ни то, ни другое. Мы с мужем ловили скумбрию на самодур.

АЛ: И как, вышло?

ТТ: А как же.

АЛ: Есть-то стали потом?

ТТ: Ни в коем случае. Скумбрию режут пополам и закладывают в вершу для ловли омаров.

АЛ: А омаров-то хоть ели?

ТТ: С криками восторга.

АЛ: А в Америке омары у вас не ловились?

ТТ: Там некогда.

АЛ: Я думал, что вы там и работаете и живете.

ТТ: Пока работаю - живу. А как семестр кончится - уезжаю.

АЛ: Омаров ловить?

ТТ: Как повезет. Главное - вон оттуда.

АЛ: А там вам не очень нравится, судя по всему?

ТТ: Не очень.

АЛ: А уезжая оттуда вы связь с миром не теряете?

ТТ: С которым миром, американским? Теряю. Но потом я приезжаю назад, а он опять стоит как стоял. Что ему сделается? Он прочный.

АЛ: Компьютер, смотрю, у вас есть, а модемом пользуетесь?

ТТ: Пользуюсь.

АЛ: То есть, и Интернет и все такое вас не пугает?

ТТ: Одну минуточку. Что значит "то есть". Пользуюсь, но панически пугаюсь. Как и всех приборов, которые нужно втыкать в сеть. Абсолютно ничего не понимаю ни в электронике, ни в элементарном электричестве. Как говорила моя соседка по площадке: "Ой, матушки, все тело трусится". Но так как деваться некуда, приходится, с Божьей помощью, преодолевая паморки, нажимать кнопки и пользоваться. Мне много раз пытались объяснить, что такое Интернет, но увидев на моем лице блаженную улыбку идиота, тихо отходили, не закончив объяснения.

АЛ: Я вам тогда не буду об Интернете говорить.

ТТ: Нет, отчего же?

АЛ: Чтобы я тихо не отошел, увидев улыбку.

ТТ: Не надо отчаиваться. Электронную почту я очень хорошо освоила. Если меня присоединить к Интернету, и посидеть со мной пару дней, объясняя, какую кнопочку нажимать, то я какое-то время удержу полученные сведения в голове.

АЛ: А как же вы с модемом и без Интернета?

ТТ: Так я купила модем для пользования электронной почтой.

АЛ: А разве это не Интернет??

ТТ: Не задуривайте мне голову. Я женщина слабая, беззащитная. А вы такие слова...

АЛ: Значит, вы хотите сказать, что ничем, кроме электронной почты, вы и не пользуетесь.

ТТ: Реплика в сторону: пристал, как банный лист... Ну хорошо, модем я купила недавно. Неделю путалась в проводах. Потом наладила электронную переписку. Эта переписка отняла у меня кучу рабочего времени, потому что на меня, как на свежего пользователя, накинулись все мои знакомые, которые давно ждали новенького. Все это было очень приятно и интересно, но ведь и работать тоже надо. А если я буду пользоваться Интернетом в более широком объеме, то у меня совсем времени не останется. Поэтому я этот момент откладываю.

АЛ: Но вы представляете себе, что для того, чтобы пойти в Литературное Кафе, вам надо будет преодолеть рубеж одной только почты?

ТТ: И что?

АЛ: Ну и сможете это интервью прочесть.

ТТ: С собой? Так я и так знаю, что я думаю.

АЛ: Ну, тут не только вы, за другими "столиками" еще люди есть.

ТТ: Это другое дело.

АЛ: А как вы относитесь к соседству такому - Пригов, Пелевин, Гандлевский, Каледин?

ТТ: В высшей степени положительно. Все это прекрасные писатели. За столиками или на стуликах, но все они, вместе и порознь, опровергают модные стоны о том, что у нас нет литературы.

АЛ: Этот стон у нас критикой зовется.

ТТ: Такова русская традиция: стонать - это высший шик. Я думаю, что у этого вообще глубокие корни.

АЛ: Вы же сказали, что стоны модные.

ТТ: Правильно. Мода на корни. Заунывные русские песни, плачи. "Ты гори, догорай, моя лучина, догорю с тобой и я". Поешь, плачешь, так себя жалко, так себе нравишься. Кроме того, если объявляешь, что русская литература кончилась, или не начиналась, или же она вся насквозь гнилая, - привлекаешь внимание окружающих. Так больные в предбаннике у врача любят демонстрировать язвы, переломы, гнилые зубы, что у кого. Гордятся. А если будешь выступать с заявлениями, что у нас много хороших, интересных писателей, то тебе сейчас же скажут: "Какие писатели? ЭТО писатели? Да какие же это писатели?" Потому что фыркать - это гораздо более защищенная позиция.

АЛ: А почему еще не так давно считалось, что хорошие писатели есть, и о них и писали и говорили?

ТТ: Потому что когда икры нет, она кажется вкусной, а когда она на каждом углу, то ее никто не берет. Вкус-то ее от этого не меняется.

АЛ: Значит икру ругают и говорят, что хорошей нет. Что же тогда нужно?

ТТ: Сменим метафору. Сказку о рыбаке и рыбке читали? Человеку свойственно зажираться. Дело не в том, что у нас нет хороших писателей, а в том, что их слишком много. К ним привыкли, хотят большего, еще большего, еще большего. Воскресни сейчас хоть Шекспир, хоть Данте, хоть Лев Толстой, хоть Набоков - их не то что оплюют, они уже оплеваны, - а просто зевнут, и скажут - ну и что? Если уж заговорили о сказках, напомню свою любимую сказку про лису и дрозда. Вкратце: поймала лиса дрозда и издевается: "Дрозд, а, дрозд, накорми меня". Накормил. "Дрозд, а, дрозд, напои меня". Напоил. "Дрозд, а, дрозд, насмеши меня". Насмешил. "Дрозд, а, дрозд, а теперь напугай меня". Дрозд велел ей выставить хвост из норы, мимо бежали собаки и схватили обнаглевшую лису. Дрозд воспользовался ситуацией и спасся.

АЛ: А сейчас получается, что нас пугают, а нам не страшно?

ТТ: Да, можно и так сказать. Вообще эта история с лисой напоминает историю литературы - те же стадии. Публика и критики, как ее наиболее разговорчивая часть, капризничают и хотят все большего и большего. Люди попроще в какой-то момент бросают играть в эту игру и начинают читать не литературу, а ту дрянь, что в ларьках. Это хоть честнее. А критики любят выражать неудовольствие прочитанным. Некоторые из этого сделали целую профессию. Так что думаешь: раз тебе так ничего не нравится, раз ты так мучаешься, может, тоже бросишь. Есть, например, такой критик, Борис Кузьминский. Стоит кому-нибудь что-нибудь написать, он так страшно визжит и бранится, как будто у него что-то отняли. Бедный. Больной, наверное.

АЛ: По-вашему, в последнее время появилось много хороших писателей, их никто не любит и не читает. А вы вообще перестали писать рассказы и занялись публицистикой.

ТТ: Это два разных вопроса. До сих пор я отвечала на ваши вопросы не как писатель, а как читатель. Я вообще люблю читать. Последние годы мне, как читателю было не скучно. Что же касается того, что я сама делаю, это вообще другая тема.

АЛ: А что вы сами делаете, как писатель?

ТТ: О-хо-хо... Я одновременно дописываю один роман или повесть - не знаю, начала писать второй и продумываю третий.

АЛ: О чем?

ТТ: На такие вопросы я не отвечаю. Допишу - напечатаю.

АЛ: Как же получается, что вы всю жизнь писали рассказы, а сейчас пишете сразу три романа?

ТТ: Положим, не всю жизнь. Начала писать поздно. Написала, сколько написалось. Потом, думаю, надо попробовать что-то другое. Другие жанры. В газете "Московские новости" у меня была колонка "Своя колокольня". Не знаю, как определить этот жанр, но меня очень устраивало, что это нечто вроде очень коротких, полухудожественных-полудокументальных рассказиков из жизни. Я это воспринимала, как вполне художественное творчество. Это вообще интересно, когда ты ограничен чем-нибудь: например, в "МН" дают только четыре страницы текста. Или, вот, например, я писала рецензии для американского журнала "The New York Review of Books". Там свои ограничения. Во-первых, это все-таки рецензия. Во-вторых, ты должен поставить некую книгу, в моем случае русскую, в культурный контекст. Американцам же русский контекст, как правило, совершенно не знаком. Если они убеждены, что во время Второй Мировой войны Россия воевала на стороне Гитлера, то о чем говорить. Когда пишешь для американцев, то приходится объяснять много очевидных вещей. В Европе этого делать не нужно. Но написать надо так, чтобы читатель не чувствовал, что его считают невеждой. А кроме того, желательно посмешить.

АЛ: А вы американцев по-английски и смешите?

ТТ: Нет, это трудно. Я пишу только и исключительно по-русски. У меня отличная переводчица - Джеми Гамбрелл. Что ж я буду мучиться, сочинять на чужом языке, когда это и по-русски не легко. Мне, кстати, жалко, что мои рецензии (они иногда перерастают в эссе) недоступны русскому читателю.

АЛ: Не в последнюю очередь для этого и существует Литературное Кафе.

ТТ: Дай те Бог здоровьичка, сыночек, тебе и деткам твоим, всю-то жизнь за тебя Господа молить буду.

АЛ: А что вы вообще думаете об идее такого Литературного Кафе в Интернете?

ТТ: Идея замечательная, потому что она примиряет меня с электронным форматом культуры. Вообще, обратите внимание на такой интересный факт: развитие телефона вроде бы убило эпистолярный жанр. А электронная почта его возродила. Кто бы мог подумать. Ведь люди живут на таких больших расстояниях, а телефон так дорог - и вот появляется e-mail и никаких проблем. Нормальные герои всегда идут в обход. Вот я торчу в Америке. Русские журналы дороги, поздно и редко доходят. А иногда хочется вот сейчас, сразу, полистать книгу такого-то писателя или узнать, что он вообще там себе сидит и думает.

АЛ: И что бы вы хотели пожелать тем, кто сейчас дочитывает интервью с вами и вот-вот начнет читать ваши рассказы, которые, насколько я знаю, издавались очень нечасто?

ТТ: Мне бы хотелось не пожелать, а попросить. Чтобы читали те тексты, которые я отдаю на Интернет, а если понравится, то, может, как-нибудь откликнулись бы. А я с удовольствием почитаю других.

Subscribe

Buy for 200 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments