Людвиг ван Верховен (kolodin) wrote,
Людвиг ван Верховен
kolodin

Category:

Бунтарь Иван Крамской

Бунтарь Иван Крамской

СКАНДАЛ

Ивану Крамскому исполнилось двадцать шесть, и все шло просто отлично. На горизонте уже маячили медали, Италия за счёт российского императорского двора. Победивший в таком конкурсе получал шесть тысяч рублей в год, что было более чем лакомым куском, так как остальные выпускники по окончании академии могли рассчитывать лишь на чин коллежского секретаря и доход в полторы сотни рублей в год. В общем, стараться было из-за чего.  

Однако седовласая профессура академии вдруг изменила правила проведения конкурса и поставила всех студентов перед фактом, что отныне те будут писать не произвольный сюжет, а определенный именно академией. Академия же любила предлагать сюжеты мифологические или библейские, с вычурными ландшафтами или навороченными замками, а выпускникам хотелось написать такое, чтобы и у простого, неискушенного человека полотно оставило в душе свой след.

Автопортрет

Тринадцать из четырнадцати академистов, получивших предписание о конкурсе, возмутились резким поворотом в правилах и во главе с Иваном Крамским подали прошение о пересмотре условий конкурса. Среди возмутившихся были будущие корифеи живописи вроде Константина Маковского и учителя императорских детей Карла Лемоха. Тот единственный, кто все-таки согласился участвовать в конкурсе, был высмеян профессорами и вскоре канул в безвестность. Зато в ряды насупившихся художников подтянулся еще и скульптор. Седые мужи академии зароптали, почуяв неповиновение, ректор в сердцах сказал, что «всех бы их в солдаты», и прошение легло под сукно. Дело запахло скандалом.

Просители обиделись, дружно подали новые прошения о выпуске их из академии без всяких конкурсов, пенсий, Италий и прочих бонусов и вошли в историю как «четырнадцать бунтарей». «Единственный хороший день в моей жизни, честно и хорошо прожитый. Это единственный день, о котором я вспоминаю с чистой и искренней радостью», – напишет потом Крамской своему ученику Илье Репину.

Те самые 14 бунтарей

Профессура, а вместе с ней и император Александр II, которому вскоре доложили о скандале, были от такого поступка в большом удивлении. Еще бы! Без поддержки академии в виде казенных квартир, устройства выставок, заказов, поездок за границу свободный художник мог существовать абы как, перебиваясь с хл:) на квас. Однако государственная машина немедленно встала на дыбы. Высшими инстанциями было велено, чтобы о «бунте четырнадцати» не упоминалось нигде, и ни одна газета не осмелилась напечатать о бунтарях. А если информация и проскальзывала, то цензоры ее безжалостно вымарывали. За дерзкими академистами, особенно за Крамским, установили негласный полицейский надзор и отправили их на вольные хл:).

"Неизвестная" - самая известная и спорная работа Крамского

«Когда все прошения были отданы, – вспоминал позже Крамской, – мы вышли из правления, затем из стен академии, и я почувствовал себя наконец на этой страшной свободе, к которой мы так жадно стремились. Началась действительность, а не фантазии».

Вырваться на свободу можно, но жить-то дальше на что? И Крамской, который не привык сдаваться, умел нести ответственность за последствия своих действий и доводил любое дело до конца, организовал Петербургскую артель художников. Она должна была самостоятельно искать заказы и выполнять работы. Бунтари «хотели одновременно избежать не только творческого диктата со стороны государства, но и унизительной экономической кабалы, предлагаемой мэтрами Академии художеств. И никто до поры до времени не задумывался о подневольном положении свободного художника, вынужденного в своих работах угождать вкусам публики, которая заказывает и оплачивает эти работы». Так писали потом исследователи первого в России независимого объединения художников.

ЖИТЬЕ-БЫТЬЕ

Крамской за работой

Как утверждали знатоки: «В 1863 году раздался громовой удар, и атмосфера русского искусства прочистилась, и яркое солнце засияло на его горизонте. Горсточка молодых художников, бедная, беспомощная, слабая, совершила вдруг такое дело, которое было бы впору разве только великанам и силачам. Она перевернула вверх дном все прежние порядки и отношения и сбросила с себя вековые капканы. Это была заря нового русского искусства». «Горсточка» была и вправду бедная. «Тогда необходимо было прежде всего есть, питаться, так как у всех четырнадцати человек было два стула и один трехногий стол. Те, у кого хоть что-нибудь было, сейчас же отпали». Однако сообща было решено не киснуть и во что бы то ни стало дружно встать на ноги. Цель намечалась благородная: нравственно преобразить фальшивый мир искусства и приблизить его к народу. Ну и заодно попутно «приискание средств к жизни».

И вот в большой квартире доходного дома на Семнадцатой линии Васильевского острова поселилась молодая семья Крамских, а с ними коммуной и пятеро из опальных академистов.

Жена Крамского, Софья Николаевна, была поставлена на хозяйство и в промежутках между рождением шестерых детей успевала приветить и угостить до пятидесяти человек за вечер.

Каждый четверг у Крамских собиралась молодежь Санкт-Петербурга – литераторы, архитекторы и художники. Невысокий, с нежными руками и южнорусским говором Илья Репин восхищался Иваном Николаевичем, называл его «учителем» и обитал в коммуне почти ежедневно. Богатырь с басовитым голосом Иван Шишкин хохотал во весь голос, глядя, как артельщики бодро рисуют шаржи и устраивают турниры острословов, проезжаясь по порядкам академии.

Жена и дочь художника

Жизнь артели кипела, как вода в большом самоваре, который Софья Николаевна каждый вечер ставила на столик в углу комнаты. «Не знаю также, отчего я угадал человека, но я угадал его, потому что во всех критических случаях жизни (когда именно человек и сказывается) этим человеком все приносилось в жертву, если, по моему мнению, мое искусство этого требовало», – говорил про Софью Николаевну муж. Если на огонек заглядывали дамы, то споры о современном искусстве разгорались еще жарче, а потом устраивались танцы.

Застолья были шумными, но небогатыми. Особенно в первое время, когда заказов было мало и продукты приходилось закупать в обжорных рядах. Бывали и такие дни, когда артельщики обходились баранками, блинами, чаем с сахаром вприкуску и кашей. Летом художники разъезжались по отчим домам, а осенью привозили в коммуну не только домашние сметану, пироги и ветчину, но и наброски, этюды и эскизы.

Покритиковать творчество друг друга в коммуне любили все, и потому каждое полотно сразу же должно было выдержать шквал разных мнений. Крамской, худущий, «кожа да кости», усаживался на венский стул, поправлял любимый бархатный пиджак, откидывал со лба длинные волосы и так раскладывал по полочкам произведения товарищей, что дым коромыслом стоял. Но его, старшину, доку, артельщики уважали и мнение его ценили. Тем более что он сам был донельзя самокритичен и свои работы тоже выставлял на всеобщий суд.

Среди такой кутерьмы дока не забывал отслеживать, чтобы соблюдался принятый коммуной устав, по которому артельщиками вносились проценты в общую кассу от личных работ и выполненных совместными усилиями. И сам Крамской сразу же по окончании работы над росписью купола храма Христа Спасителя в Москве переслал в артель большую сумму в три тысячи рублей. Эта касса не единожды выручала артельщиков из затруднительного положения. Когда заболел и начал кашлять кровью Михаил Песков, его сразу же показали хорошим врачам, а потом отправили в Ялту и поддерживали, как могли, до самых последних дней художника. «С тех пор как я себя помню, я всегда старался найти тех, быть может, немногих, с которыми всякое дело, нам общее, будет легче и прочнее сделано», – писал Крамской.

ИННА САДОВСКАЯ, Story

Subscribe

Buy for 200 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments